На этих выходных Москва, уже в пятнадцатый раз в своей наиновейшей истории, будет праздновать свой день города. Из всех починов и инициатив Бориса Ельцина ни одна, кажется, не вызывает меньше споров и больше симпатий, чем идея первого секретаря МГК КПСС в 1987 году подарить столице её праздник. В 1987 году все было очень «по-советски» и бестолково, в 2002 году (да и во все последние годы) все шикарно, претенциозно, подготовлено и с приятной предпраздничной суетой. В либеральном дискурсе всё это называется «кичем» и «лужковской пошлостью», но москвичам почему-то нравится. Любая попытка «противопоставить лужковщине» что-то более основательное кончается типично по-­московски — так же, как у Гельмана и Кириенко в 1999 году с «неофициальной Москвой» - получилось неплохо, но никакого противопоставления никто кроме специально ангажированных журналистов не заметил — один праздник влился в другой, и праздник «отрицания лужковской Москвы» оказался частью торжествующего московского самолюбования.

За это самолюбование Москве исправно платят нападками и ненавистью. Нет, наверное, более истеричного и взвинченного существа, чем москвофоб, обличающий «зажравшихся» жителей столицы, горизонт которых ограничивается окружной автодорогой и дачными участками и которые «не видят положения России». В общем, «народ галадаить… а всякие там члены… в давольствии млеют» — как завывал выхваченный прожектором персонаж из толпы в любимовских «Десяти днях, которые потрясли мир». Внимательный анализ, правда, вынуждает усомниться в действительности и глубине этой «провинциальной ненависти» к Москве. Обычно ее транслируют в первую очередь провинциальные полуинтеллигенты, которым хватает возможностей прочесть статью в центральной газете, но не хватает осведомленности разобраться в том метаязыке, на котором она написана. Интеллигент столичный, обычно и выступающий первоисточником нагнетания москвофобских настроений, хочет, чтобы вся «эта страна» летела бы кубарем в тартатары и если на что и злится, так на то, что эта треклятая Москва с ее «показным дешевым шиком» создает какие-то иллюзии, что «в этой стране» жить еще можно. Не у всех, конечно, эта эмоция лежит на поверхности сознания, но, чтобы до нее добраться, копнуть надо совсем немного.

Юрий Лужков и созданный им политический, социальный и культурный стили во многим проявлениях несимпатичны, а в некоторых — так просто отвратительны. «Лужковская Москва» временами также вызывает острые приступы раздражения и у тех (и в особенности у тех), кто влюблен в этот город с тех пор, когда оказался на его улицах впервые, вынесенный из роддома или сошедший с самолета и поезда. Эта дихотомия «Москва» и «Лужков» также не раз и не два обыгрывалась. Однако, к удивлению политтехнологов, все покушения на лужковский престиж оказывались малоуспешными, если не сказать — провальными, Лужков знает какое-то заветное слово, которое, пока он его произносит, всегда привлекает к нему сердца и москвичей и даже не москвичей и заставляет послушно голосовать на всех выборах за мэра, за «мэрские списки» и все, что там полагается. Что за слово? В чем смысл Москвы и смысл Лужкова как человека, который оказался адекватен Москве в странные 1990-е и в пока-что все еще непонятные 2000-ные годы?

Не будем рассуждать о «Москве — Третьем Риме», тем более что Римом названа была в известном тексте не Москва, а Россия, государство, а не город. Москва, если уж на то пошло, всегда мечтала скорее о славе и облике Иерусалима. Но несомненен величественный имперский замах этого города, причем замах, порожденный не внезапной прихотью властелина, как Санкт-Петербург, а возросший на дрожжах столетий. Россия в том виде, в котором она существует с XIV-XV веков, создана Москвой, собрана по частям, вылеплена, как горшечником из глины, и высечена, как ваятелем из камня. Все составные части того географического и культурного образа, который связывается со словом «Россия» в сознании большинства людей и в стране и в мире, — это части того, что некогда называлось «Московской Русью», «Moscovia» на наречии иностранцев. Россия как исторический и географический факт — это «московская» Россия, такой она была даже и тогда, когда русский организм имел как бы два «сердца» - Москву и Санкт-Петербург. Век ХХ еще больше усилил значение Москвы, сделав её мировой столицей, в какой-то промежуток времени — единственной «мировой столицей» в полном смысле этого слова (когда СССР и США подписали недавно преставившийся договор по ПРО, по которому каждая из сторон получила право на создание одного района ПРО, то американцы решили защищать ключевую военную базу, показав, какова подлинная цена и Вашингтону и Нью-Йорку в этом удивительном лишенном центра государстве. Какой объект будут защищать русские — ни у кого сомнения не возникало).

Образ Москвы был и остается интегрирующим для образа единой России и великой России, отсюда и удивительное упорство, с которым нападают на Москву те, кто мечтает о том, чтобы на месте России было «много маленьких и уютных Швейцарий», в которых будут жить маленькие и уютные… швейцарцы, видимо… Все разговоры о «кровопийстве» Москвы и о желательности переноса столицы в какой-то другой центр основаны на уверенности, что ни один другой центр единства России не удержит, она распадется сперва на множество отдельных «географических образов», а затем, глядишь, и на множество «единиц международного права». А эксплуатация с этой целью провинциального рессентимента — это всего лишь не очень удачное повторение опыта 1990-91 годов, когда рессентимент перед Западом сочетался с непонятно на чем основанной уверенностью, что каждая по отдельности республика будет жить лучше, чем все вместе. Между тем, дело обстоит как раз наоборот — глядясь, пусть и с завистью, в зеркало гуляющей с купеческой разухабистостью Москвы, Россия, где-то только-только распустившая ремень посвободней, а где-то только еще планирующая это сделать, видит образ своего достатка, ради которого стоит трудиться и стоило надрываться. Путешествие в столицу, в центр, для любой страны — это путешествие не только к источнику власти, но и в будущее, правильно устроенная столица — это место для шага вперед, которое есть у любой страны. На того, кто идет чуть-чуть впереди, все поглядывают с той или иной степенью зависти, но только подлецы — с ненавистью и желанием подставить ножку.

Секрет политического и мэрского долголетия Лужкова, мэрский рейтинг которого упорно не желает падать — это его умение рассказать Москве и всей стране сказку про завтра. Сказку временами нескладную, местами натянутую, иногда желтоватую и пошловатую, но все равно — создающую ощущение простора и величия, то есть тех качеств, которые и нужны столице. Празднуя и веселясь, Москва не без самодовольства любуется на себя и в очередной раз убеждается в том, что она, вопреки всем объективным и субъективным обстоятельствам — великий город, великий и живой. А значит и страна, столицей которой этот город является — великая и живая. И та самая страна, которую некогда создавали Иваны, да Дмитрии, да Василии. А значит, вопреки опасениям гордого князя Симеона, «и свеча наша не угасла», теплится, горит ярким, видным издалека светом.